Я вернулся на Землю коммерческим рейсом на Олимпике — ещё одном переделанном 747‑м. На трапе меня разобрало любопытство: сколько же ещё инженеров оригинального Боинга ещё осталось в живых; каково им было бы знать, что их самолёты эры 1960‑х обезопасились от свалки своей пригодностью в космолёты.

Во время полёта домой — ну, как 'полёта', скорее уж 'падения' в гравитационную яму Нептуна, чтобы уравнять скорости нас и Земли — я с помощью стикеров упорядочил часть документов, что мы с Эм подготовили о до сих пор неназванном мире. Некоторые ссылались на файлы на моём планшете, и я потратил изрядно времени за просмотром. Всё, что мы потрудились записать — пруд, где мы предались романтическим шалостям, пляжи, по которым бегали, величественное плоскогорье, где воображали высотные взлётные полосы — и конечно, вся живая природа — всё исчезло за долю секунды. Какая‑то часть меня хотела удалить эти файлы и сжечь документы, но другой я осознавал, что теперь эти записи — единственное, что осталось, и последнее, что будет существовать из того мира — планеты, настолько же многогранной и живородящей, какой была Земля всего за несколько сотен тысяч лет до выхода человечества на предельную стезю.

Я не осознавал, что тихо рыдаю, пока мужчина в форме не ткнул в меня выпивкой. «Я в курсе, — сказал он. — Я обучал Эм в „Эдвардсе“. Ты не боец, Джей. Бремя, выпавшее тебе, ужасно».

Я пригубил бутыль: старый добрый неразбавленный «Джэк». «Не знаю, как это что-то может исправить», — всхлипнул я.

«Некоторые вещи исправить нельзя, — ответил Генерал. — Всё, что можно сделать — оставить их в лучшем по мере своих сил состоянии. Ты хороший человек — лучше для этого, чем многие мои коллеги». Наконец, я посмотрел на него и осознал, что говорю с высокопоставленным представителем кабинета министров. Несмотря на всё моё якшанье с пришельцами, никогда не пересекался с людьми, близкими к нему по рангу.

«Не знаю, что мне с этим делать», — сказал я, не в силах отвлечься.

«Ну, сохранить, разумеется. Учитывая ваше краткое пребывание, музей выйдет довольно маленьким и очевидно неполноценным, но в моём ремесле уважают дань памяти. Когда учишься убивать, приходит необходимость понимать свою жертву, чтобы иметь возможность её прикончить. Иногда, поняв, осознаёшь, что убийство не будет подходящим решением. А иногда, осознав, что случилось дурное, нужно себе оставить зарубку, а подопечным дать урок, как такое вышло — чтобы избежать повторов».

Я слегка пришёл в себя и кивнул. Я осознал, что он произнёс «подопечные» неспроста. Я не считал себя наставником, но мои действия будут изучать и судить целая уйма людей. Тут Капитан объявил, что готовится свёртка к Земле и что сила тяжести станет немного непредсказуемой во время падения в тонких верхних слоях атмосферы — поэтому всем стоит пристегнуться.

На Земле я увидел, что среди ряда шести припаркованных у трапов 747-х, уже четыре были звездолётами. Человечество творило чудеса. Но какой ценой?

Вскоре меня настигло ещё одно потрясение. Утешивший меня на корабле вообще-то имел поручение меня разыскать. Севильский свёртколёт вернулся раньше запланированного; их посол требовал встречи со мной — и ни с кем кроме.

У нас был единственный 747-й шаттл, способный стыковаться с Севильцами — специально видоизменённый Кроссбридж. Очевидно, мы перестали использовать химические ракеты, сразу как на преобразованных самолётах стали надёжно работать свёртыватели. Кроссбридж был неуклюжим судном, с большим торчащим из кормы телескопическим цилиндром для соединения со стыкующим кольцом — и гипертрофированной системой маневровых двигателей. Мы работали и над другими способами, но это было временным решением на скорую руку.

«К», — удивлённо обронил я в открывшийся шлюз.

«Хотел бы я сказать, что мне приятно снова видеть вас, — ответило К. — Но боюсь, ситуация прямо противоположная».

«Знаю, у нас здесь такая…»

«Я убедил наш совет прекратить вмешательства в ваш мир. Мы больше не посетим Землю. Хотел это сообщить вам лично».

«Почему?»

«Джей, ваш вид уничтожил судно свёртки и планету. Надеюсь, вы собой гордитесь».

«Не совсем так. На нас напали — и это не мы вывернули планету. Нашими стараниями наши свёртыватели на подобное не способны».

«Но существуют не только ваши свёртыватели. Наши — единственные, которые мы знали всё это время — не могут быть заблокированы, как вы предлагаете. Вы привели рейдеров в нашу часть галактики. Вы создали новое оружие. До вашего прихода рейдеры были обузданной угрозой. Попади им сейчас в руки ваш свёртыватель — станут намного опаснее. И это даже не упоминая вашу пушку „светоч“, убийцу свёртколётов. Сделанную из нашей технологии передачи информации! Мы не желаем этот экскремент в нашем обиталище!»

«Мне жаль, что вы так это восприняли, но…»

«Вы уничтожили равновесие, царившее в покое больше миллиарда ваших лет — бывшее ещё до того, как Кураторы показали вашим одноклеточным предкам, как собираться в многоклеточные структуры. Хотел бы я вернуться в прошлое и просто дать вам уничтожить себя вместо того, чтобы помогать».

«К, мы бы себя не уничтожили. Даже малая опасность вывернуть наш мёртвый Марс в Солнце уже миновала к тому моменту, как вы засекли нас».

«Ну что ж, посмотрим, чем это вам обернётся. Подальше от вас». И мой старый друг К — перед которым я однажды оголил всё своё тело, чтобы тот подтвердил отсутствие Метки Кураторов — развернулся на своих с виду неуклюжих инсектоидных лапах и утопал прочь.

Следующие два дня я занял себя упорядочиванием наших записей об уничтоженном мире. Я не знал, где будет музей и как его можно будет посетить, но Генерал попросил меня позаботиться о сохранности сведений — и я позаботился.

Наконец, Эм вернулась со своего совещания с группой корабля свёртки. «Нам надо с этим смириться», — сказала она, увидев моё расстройство.

«На днях я видел гибель планеты, — отрезал я. — Как мне с этим смириться?»

«Не помешает знать, что наши парни запустили-таки ограничитель размаха свёртки».

«Значит, Земля в безопасности?»

«Наш личный Куратор даже заскочил ненадолго, чтобы заверить меня в элегантности этого решения — к счастью, их делам оно не мешает. Кураторы были бы слегка раздосадованы, решись мы запустить вместо этого свёрточный подавитель».

«А что, он смог бы нейтрализовать даже их навороченные свёрточные поля?»

«Ну свёртка — есть свёртка; если она невозможна — неважно, какой там целевой проём. Куратор был весьма вежлив в этом вопросе, но намекнул: им не осталось бы иного выбора, кроме как уничтожить работающий подавитель. У меня ещё такое сильное впечатление, что никто, включая самих Кураторов, даже не задумывался о постройке размах-ограничителя; наверное, надеялись, что личные интересы и отсутствие дистанционного управления отобьют охоту превращать свёртыватель в оружие. И вероятно, ещё потому, что из нанитов сделать ограничитель размаха неподъёмно трудно или невозможно».

«Они способны выворачиваться с поверхности планеты, не потревожив окружающий воздух или траву под ногами — но наша технология лучше, чем у них?»

«Она другая. Настолько другая, насколько наши питаемые воздухом реактивные звездолёты отличаются от всего, что кто-нибудь бы изобрёл за миллиарды лет — потому что у них никогда не было достаточной причины строить реактивный двигатель — и нанитами его не сделаешь».

Генерал на Олимпике оставил мне бутыль с большей половиной Джека Дэниелса — и я налил себе ещё стакан. «Всё это — какая-то безумная дичь; даже не знаю, как с этим жить», — изрёк я в стену, спиной к Эм.

«Джей, — мягко сказала она, коснувшись моего плеча. — Меня учили убивать людей за пять километров нажатием кнопки. Тебя никто подобному не учил. Всё, чего ты хотел — это делать людей счастливее, даруя им чистую кожу». Она обняла меня, проронив звук: смешок и всхлип в равных долях.

«Как мы вообще сможем это отпустить?» — спросил я её.

«Давай попробуем начать со сладенького».